Рубрика: Письма

Представьте себе мир, где половина населения — почти четыре миллиарда человек — систематически получает меньше внимания в вопросах здоровья, чем вторая половина. Это не сценарий фантастического фильма, а реальность современного здравоохранения: на долю женщин приходится всего 6% частных инвестиций в медицину. Хотя женщины составляют 50% человечества и принимают большинство решений о покупке медицинских услуг в семьях, их специфические нужды десятилетиями считались чем-то второстепенным или «нишевым». Женское здоровье сегодня — это недооцененный актив огромного масштаба. Мы видим, как капитал начинает перетекать из узкой темы деторождения в широкие области онкологии, метаболизма и долголетия. Тот, кто первым вложится в эти «белые пятна», не только заработает, но и поможет устранить историческую несправедливость, сделав мир здоровее для половины его жителей.

Нам кажется, что мы просто слушаем музыку и просто переписываемся. Что Spotify — это про плейлисты, а WhatsApp — про сообщения. Но в реальности мы ежедневно тренируем системы, которые изучают наши эмоции, привычки, страхи, одиночество и способы убегать от тишины. Эти платформы давно перестали быть сервисами. Они становятся средой обитания. Вопрос «куда движется Spotify» — это не про музыкальный бизнес. Это вопрос о том, кто будет формировать наш вкус, настроение и способность сосредотачиваться. Вопрос «что задумал WhatsApp» — это не про мессенджер. Это про будущую архитектуру человеческих связей, доверия и приватности. Компании такого масштаба проектируют реальность, в которой мы потом вынуждены жить. Если не понимать их траекторию, мы добровольно соглашаемся быть пассажирами в системе, которая переписывает правила общения, внимания и идентичности. И самое тревожное — пока мы считаем это «удобством», решения о том, какими станут наши отношения, одиночество и внутренний мир, принимаются без нас.

Управляли бы Технатом не политики, а инженеры и ученые — технократия, где решения принимались бы на основе данных, без выборов или партий. «Те, кто создает цивилизацию, в конечном итоге будут доминировать в ней. Инженеры и механики создали эту цивилизацию и будут доминировать», — говорил Скотт. Опять же, ничего не напоминает? Скотт видел Технат как «новую Америку», изолированную от мира, но сверхэффективную, что могло бы спасти цивилизацию и будущее. Географически Технат должен был охватывать огромную территорию для самодостаточности: всю Северную Америку (США, Канада, Мексика), Центральную Америку (Гватемала, Гондурас и т.д.), Карибские острова (Куба, Ямайка), Гренландию и север Южной Америки (Венесуэла, Колумбия). Около 30 стран плюс острова вроде Галапагосов — чтобы иметь все ресурсы: нефть, газ, уголь, минералы, гидроэнергию. Если бы Технат был создан сегодня, он бы насчитывал 600 миллионов граждан и стал крупнейшей страной на планете площадью более 26 миллионов квадратных километров.

В тот же момент, когда «Машина Модерна» была запущена, около 1600 года, начала формироваться альтернативная цивилизационная логика. Назовем ее «Машиной дивергенции». Если модерн был «Машиной конвергенции» — стандартизации, унификации и сведения различий к общему знаменателю, — то новая «Машина» оптимизирована под расхождение, множественность и асинхронность. Она не устраняет различия, а усиливает их; не приводит все к единому порядку, а допускает сосуществование несовместимых режимов. Зачатки этой «Машины дивергенции» проявляются в научных революциях, колониальных столкновениях, финансовых инновациях и, в более поздний период, в цифровых технологиях и сетевых формах организации. В отличие от модерна, у нее нет единого центра и завершенного проекта. Она строится фрагментарно, поверх старых институтов, часто паразитируя на них. Именно поэтому сегодня мы наблюдаем не резкий «конец модерна», а длительный фазовый переход, в котором старые «машины» постепенно выводятся из эксплуатации, а новые — еще не полностью введены в строй.

Я видел немало людей, которые достигли определенного уровня финансовой независимости, но затем попали в новую форму зависимости — зависимость от культуры своей «племенной» среды. Финансовая свобода достигнута, но на ее место приходит угодничество перед новым начальником или слепое следование групповым взглядам, с которыми ты в глубине души не согласен. Это особая форма бедности: вместо необходимости работать ради денег появляется необходимость думать определенным образом. Однажды я узнал про хороший лакмус-тест: если по вашим взглядам на одну тему можно точно предсказать ваши взгляды на другую, никак не связанную тему, значит, вы не мыслите независимо.

Миф о том, что колледж больше не нужен, окончательно рухнет. Хотя все любят истории о том, как миллиардеры бросали учебу, обычным людям лучше не брать с них пример. Статистика неумолима: те, кто окончил колледж, зарабатывают в два раза больше тех, у кого нет диплома. У выпускников меньше проблем с лишним весом, они реже разводятся и реже сводят счеты с жизнью. В среднем они живут на шесть лет дольше. После спада во время пандемии количество желающих учиться снова растет. Главная проблема высшего образования — это не его бесполезность, а заоблачная цена. За 25 лет стоимость обучения выросла на 32–53%. Это происходит потому, что университеты стали вести себя как люксовые бренды: они специально ограничивают места, чтобы казаться исключительными и поднимать цены быстрее инфляции. Им нужно вспомнить, что их задача — учить людей, а не продавать право на элитный статус.

Oфициальная «черта бедности» США основана на устаревшей формуле, умножающей минимальную продуктовую корзину 1963 г. на три. Эта мера давно не отражает современных затрат на жилье, здравоохранение, уход за детьми и транспорт. При честной реконструкции «критический минимум» для семьи из четырех человек оказывается около 140 000 $ вместо официальных ~31 200 $. Отсюда главный тезис: проблема не в том, что люди «плохо считают», а в том, что общество использует показатель бедности, который системно занижает масштаб экономической нестабильности и делает ее статистически невидимой. В результате миллионы домохозяйств формально «не бедны», но фактически живут на грани срыва, что показывает, что многие семьи, считающиеся «выше бедности», на самом деле живут в экономической нестабильности.

Бразилия, которую обычно не считают производственной державой, сумела создать одну из ведущих мировых компаний по производству самолетов — «Эмбраер». При этом остальные амбициозные бразильские программы (атомная энергетика, автомобилестроение, полупроводники) провалились, несмотря на все усилия Бразилии и огромные вложения. Этот успех «Эмбраер» кажется невероятным, и анализ его истории, наряду с рассмотрением противоположного примера бразильской промышленной политики, дает ценные уроки. Понимание нынешнего состояния Латинской Америки, состоящей в основном из стран, попавших в так называемую ловушку среднего дохода, может быть очень важным как для развитых стран, пытающихся вернуть себе способность производить, так и для развивающихся экономик Южной и Юго-Восточной Азии, да и по всему миру.

Для Google главная тревога — что будет с поиском в долгосрочной перспективе. Большинство поисковых запросов легко можно переформулировать как вопрос для чат-бота, а это угроза главному источнику дохода Google за последние 25 лет — рекламе. Несколько AI-компаний уже разрабатывают автоматических помощников для покупок на базе LLM, и в прессе уже появляются статьи о том, как продавать товары этим помощникам, а не напрямую людям. Google тоже работает над таким помощником — Project Mariner, — но если люди начнут его использовать, спрос на поисковую рекламу упадeт. И тогда Google уже не будет иметь тех преимуществ на рынке, о которых шла речь в антимонопольных делах. Многие испытывают ностальгию по старому поиску Google. Использование чат-бота существенно отличается от классического поиска. Классический поиск поиск Google 2000-х и 2010-х годов выводил пользователя наружу, в открытый интернет, и неявно побуждал его критически оценивать найденную информацию.