Метка: История

Управляли бы Технатом не политики, а инженеры и ученые — технократия, где решения принимались бы на основе данных, без выборов или партий. «Те, кто создает цивилизацию, в конечном итоге будут доминировать в ней. Инженеры и механики создали эту цивилизацию и будут доминировать», — говорил Скотт. Опять же, ничего не напоминает? Скотт видел Технат как «новую Америку», изолированную от мира, но сверхэффективную, что могло бы спасти цивилизацию и будущее. Географически Технат должен был охватывать огромную территорию для самодостаточности: всю Северную Америку (США, Канада, Мексика), Центральную Америку (Гватемала, Гондурас и т.д.), Карибские острова (Куба, Ямайка), Гренландию и север Южной Америки (Венесуэла, Колумбия). Около 30 стран плюс острова вроде Галапагосов — чтобы иметь все ресурсы: нефть, газ, уголь, минералы, гидроэнергию. Если бы Технат был создан сегодня, он бы насчитывал 600 миллионов граждан и стал крупнейшей страной на планете площадью более 26 миллионов квадратных километров.

В тот же момент, когда «Машина Модерна» была запущена, около 1600 года, начала формироваться альтернативная цивилизационная логика. Назовем ее «Машиной дивергенции». Если модерн был «Машиной конвергенции» — стандартизации, унификации и сведения различий к общему знаменателю, — то новая «Машина» оптимизирована под расхождение, множественность и асинхронность. Она не устраняет различия, а усиливает их; не приводит все к единому порядку, а допускает сосуществование несовместимых режимов. Зачатки этой «Машины дивергенции» проявляются в научных революциях, колониальных столкновениях, финансовых инновациях и, в более поздний период, в цифровых технологиях и сетевых формах организации. В отличие от модерна, у нее нет единого центра и завершенного проекта. Она строится фрагментарно, поверх старых институтов, часто паразитируя на них. Именно поэтому сегодня мы наблюдаем не резкий «конец модерна», а длительный фазовый переход, в котором старые «машины» постепенно выводятся из эксплуатации, а новые — еще не полностью введены в строй.

Бразилия, которую обычно не считают производственной державой, сумела создать одну из ведущих мировых компаний по производству самолетов — «Эмбраер». При этом остальные амбициозные бразильские программы (атомная энергетика, автомобилестроение, полупроводники) провалились, несмотря на все усилия Бразилии и огромные вложения. Этот успех «Эмбраер» кажется невероятным, и анализ его истории, наряду с рассмотрением противоположного примера бразильской промышленной политики, дает ценные уроки. Понимание нынешнего состояния Латинской Америки, состоящей в основном из стран, попавших в так называемую ловушку среднего дохода, может быть очень важным как для развитых стран, пытающихся вернуть себе способность производить, так и для развивающихся экономик Южной и Юго-Восточной Азии, да и по всему миру.

Толкин, Азимов, Хайнлайн и Стивенсон дали Кремниевой долине целый словарь и систему представлений. Они предложили общие мифы — о бунте против бюрократической инерции, о технологически открытых границах в мире, где политические уже закрыты, о инженерах как волшебниках и программистах как создателях миров. Эти книги стали не просто развлечением, а способом говорить на общем языке — передавать общие ценности и дух. Китайские предприниматели выросли с другими культурными кодами. Они видели в понятии цзянху — полулегендарного мира героев и скрытой власти — модель того, как действовать в сложной системе, где правила не ясны: как строить союзы, выживать и добиваться мастерства. Читая Цзинь Юна, они понимали, что выживание зависит не только от силы, но и от мягких навыков — личных связей и человеческих чувств. А в «Задаче трех тел» Лю Цысиня они нашли космические метафоры нестабильности и неопределенности, близкие к реальности их конкурентного мира. Вместе Цзинь Юн и Лю Цысинь дали китайским технологам воображаемый инструментарий не менее мощный, чем Толкин и Азимов дали Кремниевой долине: один — основанный на этике цзянху и философии выживания, другой — на магических системах и космических империях.