Это фундаментальный вопрос. Не свернули ли мы всем миром куда-то совсем не туда и не оказались ли в нынешней очень плохой ситуации? Для многих молодых людей этот вопрос может показаться странным, потому что мир 1990-х — это далекое прошлое, о котором у них нет личного представления. Зато они хорошо знают такие понятия, как глобальный финансовый кризис, либеральный империализм и Вашингтонский консенсус.
Хотя нельзя сказать, что сегодняшний мир «лучше», можно довольно уверенно утверждать, что мир 1990-х был миром беспрецедентного лицемерия и идей, которые почти все оказались ошибочными. Я сейчас их перечислю.
Но сначала — что Ханна Арендт говорила о лицемерии? «Есть основания считать лицемерие пороком из пороков, потому что целостность личности может существовать под прикрытием любых других пороков, кроме этого. Только преступление и преступник ставят нас перед загадкой радикального зла; но только лицемер по-настоящему прогнил изнутри» («О революции»).
Возможно, Арендт преувеличивала, потому что лицемерие — необходимое условие существования любого общества: если его слишком мало, общество становится грубым и жестоким; если слишком много — и тут она была права — оно начинает гнить.
Какие «панацеи» предлагали 1990-е?
Финансиализация — это хорошо. Финансиализация — это процесс, при котором финансовый сектор и финансовые отношения (кредиты, акции, производные инструменты) проникают во все сферы экономики, вытесняя реальное производство, и где финансовые рынки и инструменты играют всё большую роль в экономическом росте и распределении богатства. Этот термин описывает смещение фокуса экономики от производства товаров к финансовым операциям, увеличение доли финансовых услуг, рост долговой нагрузки и превращение активов в легко обмениваемые на деньги инструменты. Считалось, что и внутри стран, и на международном уровне развитие финансового сектора позволит людям и государствам расти быстрее. Это рассматривалось как замена экономическому равенству: каждый, кто хочет учиться или у кого есть хорошая идея, может легко занять деньги и разбогатеть. Отдельные люди могли сделать это в рамках своей страны, а бедные страны — в рамках мировой экономики. Как писал Джон Ролз в своей типичной книге из 90-х «Право народов», бедные страны могут легко занимать у «сообщества наций» и решать свои проблемы. Глубокий финансовый сектор считался универсальным лекарством. Но вылечил ли он все? Нет. Свободное движение капитала между странами привело к азиатскому финансовому кризису, который вызвал резкое падение доходов в Южной Корее, Малайзии, на Филиппинах и в Индонезии, а затем распространился на Россию и Латинскую Америку. Потом, в 2007–2008 годах, неконтролируемая финансовая либерализация на Западе в сочетании с высоким неравенством привела к глобальному финансовому кризису и рецессии. Тех, кто был ответственен за кризис, спасло государство; тех, кто пострадал, просто бросили. Так что «истина» 1990-х оказалась ложной.
Многоэтничные общества — это хорошо. Публично это утверждалось, но элиты и СМИ одновременно поддерживали распад многоэтничных бывших коммунистических федераций в Европе и Африке (например, Эфиопии). Почему же многоэтничность в одной части мира считалась хорошей, а в другой — плохой? Ответ прост: эта теория работала только в рамках голого политического реализма — давайте ослабим тех, кого считаем врагами, чтобы самим стать сильнее. Это была приукрашенная ложь. А когда многоэтничность стала проблемой на Западе, начали все активнее возводить барьеры для свободного движения рабочей силы. Особенно ярко это проявилось в Европе, которая окружила себя электрическими заборами (теми самыми, которые показательно разрушали в 1989 году на границе Венгрии и Австрии) и скоростными катерами в Средиземном море, чтобы защититься от того, что ее элиты идеологически якобы поддерживали — многоэтничности. «Истина» 1990-х снова оказалась неверной.
Бедные страны могут легко разбогатеть — и должны это сделать. Утверждалось, что богатые страны и их элиты искренне хотят помочь бедным странам выйти из нищеты. Бедные страны, мол, бедны потому, что они коррумпированы и не умеют использовать уже существующие в мире технологии. Передача технологий и применение принципа сравнительных преимуществ считались желательными; мешала этому якобы только коррупция в менее развитых странах. Но когда Китай воспользовался этими мировыми технологическими знаниями и вырвался вперед, рассказ резко изменился: теперь бедные «воруют» технологии, которые по праву принадлежат богатым. «Истина» 1990-х снова оказалась неверной — или, точнее, в нее просто никогда искренне не верили.
Государство — это проблема. Все якобы можно сделать лучше силами частного сектора. Но когда сочетание активного государства и частного бизнеса перекроило мировую экономику и позволило Китаю расти двузначными темпами, мантра сменилась: теперь государство должно проводить промышленную политику, возводить защитные барьеры и защищать себя.
Таким образом, почти все, во что верили в 1990-е, либо оказалось ошибочным, либо служило чьим-то интересам. Безраздельное господство лицемерия отодвинуло любые смелые или альтернативные идеи на обочину, в разряд маргинальных. Свободу выражения мнений в идеологически доминирующей части мира ограничивала не «полиция мыслей», а хранители знания и правила успеха. Все знали, что нужно думать (или хотя бы что нужно говорить), чтобы продвинуться. В интеллектуальном смысле это был бесплодный период, где клише считались высшими достижениями человеческой мысли.
Современный мир, возможно, не лучше, но он определенно интеллектуально свободнее.